Письмо четвертое «Время»

Это было, милый мой, совершенно особенное время. Переход 92-93. Мы с тобой познакомились позже, в девяносто четвертом. Тогда самое страшное было уже позади.

 

Месяц уже доходил, как Инга устроилась в клуб. Она работала, как проклятая, недосыпала, но все еще держалась на каком-то странном заводе. Ей постоянно хотелось есть. Иногда она ухитрялась доедать что-то с тарелок. Сначала ей было брезгливо, а потом стало все равно. Только надо было уследить, чтобы зав.кухней не застал ее за этим. Он забирал все объедки собакам, разводил, кажется, каких-то толстомордых злых псов. Но Инга научилась ловко прятать шницель или кусок ветчины в передник, а потом шла в туалет и быстро проглатывала его там.

 Как-то раз она зашла в туалет с каким-то объедком в кармане, но застыла в оцепенении. Две стриптизерки раскладывали на раковине мокрые долларовые бумажки. Инга не сразу поняла, что происходит, пока не увидела, что одна из них вынимает свернутые в трубочку банкноты из своей задницы.

 

  • Смотри-ка, - говорит она, - десятка.

  • Подумаешь,  я тут сотню как-то отмывала, - отвечает ей другая. - В прошлом месяце. Это в кино за резиночку засовывают, а в жизни у нас чего только не бывает.

  • Это точно. Я на тебя удивляюсь, как уходишь от них. Меня всю дорогу норовят задержать, как медом им намазана.

  • А ты не смотри на них. Делай, что делаешь, а в глаза не смотри. Прикинь, что будет сподручней, чтобы на уровне лица: лампу, картинку на стене - и гляди на нее. Половина отстанет… Они ведь тоже люди – на взгляд заводятся больше, чем на сиськи твои голые…

 

Они так непринужденно беседуют, спокойно разбираясь с этими зловонными бумажками, а Инга зашла в кабинку, вывернула все из фартука в унитаз и еще вырвала.  Ее сознание зашкалило, оно уже не могло полностью вместить происходящего. Что оставалось? Инстинкты.

 

 В клубе было несколько охранников - здоровенные такие отморозки. Они следили, чтобы клиенты честно расплачивались с девушками и, ни дай Бог, не начали убивать друг друга прямо в заведении. Хозяйка иногда заводила к себе то одного, то другого, и тот, что был в фаворе, мог воротить почти все, что хотел. Один из них, помоложе и посмазливей – Стас, часто оказывался наверху. Он был самым наглым.

 Похоже, Петров, когда устраивал Ингу, строго приказал в дела ее не путать, мол, пусть моет и гроши свои получает, но Стасу это не пришлось по душе - он на девочку положил глаз сразу. Когда случалось ей пройти мимо, он заигрывал с нею, пытался завязать разговор, а то и зацепить своей ручищей. Она же старалась не попадаться ему на глаза, проскакивать незаметно и, преимущественно, черным ходом. Она не давала ему никакого шанса. А он чувствовал, что она боится его, и от этого еще больше разгорался. Но и он боялся, что девочка пожалуется хозяйке, а та, с одной стороны зависимая от Петрова, а с другой - считавшая всех охранников своею собачей свадьбою, разозлится и выгонит его. Он тоже старался быть осторожным и не наступал при свидетелях.

 

И все же он подстерег ее. Кажется, хозяйки не было в тот день. Гостей тоже было мало. Может, это был понедельник? Не знаю. Неважно.

 

 Она стояла у чана и за шумом воды не слышала, как он подошел. Подошел и сграбастал ее в охапку. Накачанные твердые мускулы, почти раздавили ее хрупкое тело. У нее не было достаточной физической силы или каких-то специальных навыков, чтобы оказать сопротивление, но все-таки у нее еще была хорошая реакция и сильная воля, и ее инстинкт свободы продиктовал действия. На минуту она расслабилась, и он тоже ослабил хватку, чтобы освободиться от части одежды и раздеть ее, но в эту секунду пригоршня едкого щелока покрыла его лицо: глаза и дыхание  сразу же обожгло. Он закричал и ринулся к воде, а она рванулась к выходу, роняя за собой тарелки.

 

  • Сука, - орал он дурным голосом. – Ну, блядь, убью! Ты - труп!

 

Она же, оглушенная шумом собственного пульса, ничего не слышала. Выскочила на улицу и бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась у двери в свою квартиру. Верхнюю одежду она оставила в клубе. Ключа у нее не было, поэтому она жала и жала на кнопку звонка. Раз. Два. Три. В надежде, что хоть кто-нибудь да откроет. Была уже глубокая ночь. Вышла Надька, хотела разораться, но при ужасном виде девочки слова застряли у нее в горле. Инга ворвалась в квартиру, судорожно вытащила из сумки, висящей на вешалке второй ключ от комнаты, и в секунду скрылась, хлопнув дверью.

 

            Оглядываясь назад, я вижу, что, находясь в потоке того смутного времени, мы, конечно же, не вполне осознавали весь драматизм происходящего вокруг. Думаю, что телевизионная «свобода», наркотик бессмысленных, но жарких дебатов, появление новых программ и шоу, какие-то бесконечные «Чужие», и были тем обезболивающим средством, которое позволило применить гильотину для лечения насморков социализма. Огромная страна распалась на куски, ее недра и предприятия из ничьих стали чьими-то собственными. А смешные ваучеры приватизации  позволили основной массе населения в лучшем случае купить новый унитаз (так сделали одни мои друзья – стоимость ваучеров на всю семью как раз равнялась цене унитаза). Сколько жизней и душ унес переворот? Не знаю, и никто не знает. Вероятно все же существенно меньше, чем, как великое благо нами, комсомольцами, чтимая, Великая Октябрьская Социалистическая революция с Гражданской войною в совокупности. И это, наверное, утешает? Хотя нет, с течением времени понимаешь, что всякая жизнь и всякая душа бесценны. Но ведь непреложно и то, что за иллюзию свободы приходится платить по большому счету.

 

К примеру – свобода совести. Вещь хорошая. Нет, не в том смысле, что все совесть потеряли, а в том, что возродились храмы и всякое такое. Не хмыкай иронически на слово «всякое». Как всегда ты - прав, а я  - неправа. Кришнаиты ходят туда-сюда с бубнами, мормоны в черно-белом радостно проповедуют, я уж не говорю про тех, которые воду по телевизору заряжают. Откуда такая ересь на Святой Руси?  А  вот именно потому, что не коммунизм, чай, – свобода. Секты всевозможные поперли, как грибы после дождя – семя разное проросло, доброе и недоброе. Вот такое было веселенькое время.

 

После происшествия в клубе девочка впала в состояние ступора. Она почти не выходила из комнаты, только попить да пописать. Ничего не ела и ни с кем не разговаривала. Однако, ее отсутствие в институте не прошло незамеченным, и в один прекрасный день к ней явилась гостья.

 

Сошлось так, что никого не было дома, кроме Инги. Будучи близкой подругой, Светка знала это, потому что когда шла - посмотрела на окна. Лишь ее одно и было освещено. Она долго мучила дверной звонок.  Наконец, в коридоре послышались шаги, и Инга открыла ей дверь.

 

  • Что с тобой? – спросила Светка на ходу стаскивая куртку, - заболела?

  • Нет, я в порядке, - ответила Инга, - заходи.

 

Они зашли в комнату

 

  • А в институт чего не ходишь?

  • Так,.. устала,… не хочу…

  • Что значит: устала? Работаешь, что ли?

  • Уже нет…

  • Тогда в чем дело?

  • Ну что ты пристала! Не хочу и все!

  • Слушай, ты какая-то совсем тощая стала… , на диете что ли?

  • Нет

  • А что ты ешь?

  • Ничего…

  • Что значит – ничего?

  • То и значит. У меня еды нет.

  • Почему? вроде не пост ...

  • Какой пост?

  • Рождественский, еще даже Покров не прошел.

  • Ты о чем?

  • Я знаю, что тебе нужно. Собирайся сейчас же, да пойдем, душу тебе будем лечить.

  • Ерунда. Не хочу. Никуда я не пойду…

  • Ну вот что, ты мне совсем не нравишься. Пожалуйста, я тебя очень прошу, ну давай, просто хоть пройдемся.

 

Непонятно почему, но Инга подчиняется Светкиному напору. Они одеваются и выходят на улицу.

 

  • Пойдем, пойдем – все уговаривает ее рыжая Светка, - сейчас поговорим с людьми, и все пройдет. Душа – она ведь живая, она тоже в уходе нуждается, в заботе.

 

Инга идет молча, а подруга все воркует и уговаривает, плетет кружево: слово за слово. На Восстания они садятся в трамвай и едут по Лиговке к Обводному в бетонном полутунеле вечновременного строительства. Потом опять идут, уже вдоль канала в сторону Невы, сворачивают в проулок какой-то почти что промзоны. И вот, наконец – пришли. Спустились по лестнице, ведущей в полуподвал, вид у этого входа такой, что должно быть грязно и вонять мочой, но ничего подобного. За обитой железом дверью чистое помещение, посредине стол, на столе толстые алтарные свечи, вокруг стулья, по стенам Спас и Богородица, Святой Николай Угодник. Инга и опомниться не успела, как уже внутри. У нее не было времени расспросить подругу, что и зачем, но кажется, что все хорошо и мирно, что действительно все кругом добры и благостны. Во главе стола мужчина неопределенного возраста с приветливым лицом, светлыми, почти бесцветными глазами и тонкими губами. Облик его – мирный и почтенный - портит шрам над правой бровью, от этого выражение его лица становится порицающим.  Надета на нем черная ряса и белый воротник туго обхватывает небрежно выбритую шею.

 

  • Вечер добрый, дети мои, - говорит он тихо, и осеняет девочек крестом.

  • Здравствуйте, отец Николай, - говорит Светка и припадает к его руке, которая выглядит какой-то слишком грубой и не вяжется ни с его лицом, ни со всем обликом.

  • А ты чья? – спрашивает он, обращаясь к Инге, но та не успевает ничего ответить, а Светка уже говорит за нее почти скороговоркой.

  • Это Инга, со мною в группе учится. Она осиротела, вот только мать похоронила, сороковины еще не прошли…

  • Ну что ж, Инга, милости просим, садись с нами за трапезу, -указывает он ей место, а потом обращается к остальным присутствующим, - Помолимся, дети мои, Господу нашему Иисусу Христу за хлеб наш насущный, Аминь.

 

Инга садится на указанное место. Все происходит как во сне. Течение событий так подхватывает ее, что она даже и не успевает ничего спросить или сказать. Но никакой опасности не видно. И ее несет, как щепку весенним ручьем. Вокруг стола сидят, и еду подают - все молодежь, лица ясные, чистые. В основном - девушки. Но и мальчики тоже есть, возраста, правда, не студенческого – помоложе. Трапеза не Бог весть какая: картошка вареная, с подсолнечным маслом, капуста квашеная, черный хлеб; но картошка горячая, а хлеб свежий и всего – вдоволь. И еще чай. И сахар. Едят тихо, за столом не принято разговаривать, но улыбки освещают лица, и от этих улыбок и от еды на душе делается легко и спокойно.

 

 Так просто за столом со всеми сидеть, и есть не спеша – не объедки тебе  по карманам рассовывать.  Вот и получилось: раз - и Инга оказалась в общине. Думаю, что и взрослый-то человек запросто попался бы, а уж что говорить про детей и подростков. А то, что мать ее умерла, очень обрадовало «старца» Николая, о котором в некоторых вполне официальных документах было написано: Пономарев, Николай Григорьевич, 56 лет, по кличке «Поп», четырежды судимый за мошенничество и другие тяжкие преступления. Старец наш 17 лет своей многотрудной жизни провел под опекой советской пенитенциарной системы и многому научился в этой суровой школе.

Он был умен и жесток, умел манипулировать и ждать. Он давал этим детям то, чего не могли им дать бедные, задерганные и недалекие родители – атмосферу дома и чувство братства-сестринства. Что он брал за это? Их души, конечно. И юные тела, которые они отдавали ему совершенно добровольно. Не зря слово, которое просится сюда имеет отношение к тлену – полному исчезновению. К тлению - не горению, и не гниению, но тихому покрытому налетом сухой серой плесени расползанию в никуда.

 

С Ингой Поп не торопился. Ему было важно понять кто она и откуда. Может ли он безнаказанно завладеть еще одним невинным человеческим существом.

 

Он как-то спросил:

  • А ты крещеная ли? Ежели нет, то надо тебя окрестить. Мы тут и крестим.

  • Крещеная, да, - сказала девочка. - Бабушка меня крестила, в Борках. Это деревенька такая, под Архангельском.

 

Она почему-то не стала рассказывать, что делалось это тайком от родителей. Бабушка так накрепко внушила маленькой Инге ничего никому не рассказывать, что она и здесь избегала подробностей.

 

  • А бабушка-то жива?, - поинтересовался тот.

  • Нет, - вздохнула Инга, - умерла, давно еще, когда я в шестом классе училась.

  • Царствие Небесное, - перекрестился Поп. Взгляд его лучил сочувствие.

 

В другой раз он спросил ее об отце и, поняв, что тот самоустранился, с удовлетворением заключил: «… враги человека близкие его»…

 

Он приучал ее к себе словами, кроткими и мирными, отеческими прикосновениями, каждый раз тщательно подбирая тему беседы. Как-то заговорил о заповедях, и, пролистнув бегло первые шесть, на седьмой  остановился, на той, что больше всего его волновала.

 

  •  Да знаешь ли ты, дщерь, что тело наше есть Храм Духа Святого и несохранением целомудрия или девства изгоняется из тела нашего Дух Божий и дается место Диаволу? Ты коль сожительствуешь во грехе – покайся. И постом да молитвою очистишься…

  • Нет, - просто сказала та, - я одна живу.

  • Целомудрие нарушает слишком вольное обращение с другим полом, смотрение кинокартин и пьес, чтение книг, вызывающее помыслы нечистые, греховные, употребление всякого рода косметики, дикие ваши танцы современные. Грешна ли ты этим, или каким другим делом иль помышлением, дочь моя?

  • Не знаю, не думала так специально об этом. - Она покачала головой, перебирая его список, - Но книги я читаю, стихи люблю. Цветаеву, Блока. А на дискотеку не ходила с весны.

 

Старец заметно потеплел. Готовое вспыхнуть осуждение сменилось доброжелательным поучением.

 

  • Вступи же на путь исправления, что к спасению ведет… Не прелюбодействуй ни в миру, ни в сердце своем и спасешься. Страшно погибли два города – Содом и Гоморра, ибо грехи сладострастия их жителей переполнили чашу долготерпения Божия...

 

Вот уж воистину – «многие придут проповедовать именем моим»… Я уже слышу некоторых, что скажут «это невозможно» или «так не бывает». Но доподлинно знаю, что бывает. И именно так – цинично, чудовищно. Чтобы увидеть – надо всего лишь открыть глаза, господа.

 

Но были же положительные герои того смутного времени? Конечно, были. Например, милиционер Петров.  Семен Петрович, несмотря на свою молодость, был человеком прочных устоев. Состоял в комсомольской организации до самого ее распада, отправлял службу по Уставу. Притом - не нарушал понятий и веровал в Бога, как умел.  Вот какой он был молодец.

 

Он нес службу с напарником Кукушкиным в тот вечер. Еще до того, как они  свернули на Марата, они увидели толпу народу, услышали гудение сгрудившихся в кучу машин. Петров включил мигалку, но скоро им пришлось остановиться и идти пешком.

 

  • «Опять, блин, бардак», - сказал Петров и храбро, и уверенно, как ледокол рассекает льды, ринулся к трамвайным путям, где находился эпицентр хаоса.

 

Трамвай стоял вне остановки – это было первое, что он заметил. Потом взгляд его наткнулся на искаженное лицо вагоновожатой, стоящей на подножке, и, развернувшись вдоль полотна, он увидел, наконец, распростертое тело, бескровное лицо и темно-красный фон под ним. Он сразу узнал Ингу, но, не дрогнув, стал разводить в стороны толпу, вызывать по рации отделение и давать указания Кукушкину:

 

  • Ну-ка, быстренько, вон того с камерой убери… Еще не хватало в «600 секунд» попасть.

  • Есть, - крякнул Кукушкин и бросился отгонять налетевших на кровь репортеров…

  • Ты. Ты. И ты – будете свидетелями… - Петров хорошо знал свою работу… - И ты, конечно, - обратился он к вагоновожатой, - документы мне давай, сейчас сержант с тобой поедет. ОтгОните транспорт в депо – и в отделение…

 

А «Скорая» уже рядом, и ревет сиреной на подъезде…

 

Жаль вагоновожатую. Судить ее не стали, все свидетели показали, что девочка была виновата сама, но работу та потеряла. И долго-долго потом ей снился один и тот же сон,  в котором она жмет и жмет на тормоз, и все никак не может остановить свой вагон.

А жена Петрова вскоре после гибели Инги родила близнецов – Ваньку и Даньку. И он на законных основаниях получил вторую комнату, ну да, ту самую, в которой когда-то Инга жила с матерью. И еще –  он получил повышение по службе за оперативные разработки, опираясь на которые федеральная служба безопасности разоблачила опасную тоталитарную секту с настоящим монстром во главе. Поаплодируем Петрову.

 Copyright © Tatiana Tovarovskaya 1976-2017  All rights reserved

  • w-facebook
  • Twitter Clean
  • w-youtube